Освещенные деревянного окна

Портфолио

г. Москва, М. Таганская

+7 (495) 648-69-55

Карта офиса компании Деревянные окна

Продажа деревянных окон

Россия, город Москва,
улица Таганская, дом 15.

Время работы:
Пн-пт 10:00-19:00
Сб-вс 11:00-15:00

+7 (495) 648-69-55

winwoods.ru


Просмотреть подробно...

Освещенные окна

17 мая

Более того, деревянные окна обладают определенными преимуществами в наше время заказ деревянных окон - весьма популярная услуга

Мысль о том, что я обязан поведать историю собственной жизни, пришла мне в голову в 1957 году, когда, возвратившись из авто поездки по Западной Украине, я заболел ужасной заболеванием, заставившей меня остаться в одиночестве, желая я был окружен заботами родных и товарищей. Я впервыйраз сообразил тогда, что, желая в моей жизни не вышло ничто необычного, она отмечена неповторимостью, соответствующей практически для всякого из моих ровесников, и разница меж ними и мной состоит лишь в том, что я стал беллетристом, и за длинные годы работы выучился, в популярной мерке, рисовать эту неповторимость.
По-видимому, заболевание была следствием легкого гриппа, который в Ужгороде я перенес на ногах. Она началась с припадков неудержимой вспыльчивости, с которыми я даже не пробовал биться, как какбудто заблаговременно зная, что мне не удастся их справиться. К ощущению беспричинной досады присоединилась мощная головная болезнь. Звуки обычной жизни, какие я доэтого практически не подмечал: хлопанье дверей, шаги над башкой, стальное гудение лифта, – сейчас охлестывали меня с головы до ног. Мне казалось, что даже ясный свет с пронзительным свистом врывается в комнату через раскрытые окна.
Это было больное осложнение слуха, отличительное для воспаления паутинной оболочки мозга. Неутешительный диагноз был поставлен не сходу, но, когда это вышло, доктор запретил мне говорить, строчить, декламировать, выслушивать радио, глядеть телек. Болезнь могла войти в движение 3-х недель. У меня она отняла практически три года.
Надо было уезжать из Москвы, и на откинутом сиденье " Победы " меня повезли в Переделкино, в финский домик, который я прикупил в конце 40-х годов. Нас обгоняли грузовые машинки, и, распростертый на неудобном кровать, я снизу видел умывальники, арматуру, постели, посверкивающее белое ферро, в котором скакали и скрывались блики. Опустившая голову нездоровая лошадка удивительно смотрелась в кузове грузовика. Что-то растерянное было в перевернутых, перепутанных стульях. Все, что я видел, казалось мне таковым же немощным и опрокинутым навзничь, как я.
Но вот Москва осталась сзади. На Минском шоссе нас стали опережать автобусы – школьников везли в пионерский часть. Они глядели на меня, и с больной застенчивостью я встречал их суровые взоры.
Доехали, и по лицам родных я сообразил, что чрезвычайно поменялся за крайние дни. Но иное сходу же стало терзать меня. Пес отрадно залаял, наталкиваясь владельца, и я чуток не свалился от толкнувшей бездарный боли в ушах.

 
Со мной говорили, еле шевеля губами. Голоса в саду доносились четко, грубо, и мне казалось, что близкие невнимательны и равнодушны ко мне.
Недели три я покоился один. Потом стали приходить товарищи, и одним из первых пришел Корней Иванович Чуковский.
– Дорогой мой, да вы даже не догадываетесь, как вам повезло, – произнес он. – Лежать цельный день под зонтом, в халате. Вдруг вырваться из всей данной суеты, литературной и иной. Никуда не спешить! Оглядеться, очнуться! Да вам лишь позавидовать разрешено.
Халаты я недолюбливал и никогда не носил. На зонт, напоминавший о том, что солнце запрещается мне навечно, глядел я с отвращением. Вряд ли кому-нибудь пришло бы на ум завидовать больному, который со стоном хватался за голову после десятиминутного беседы. И все-же Корней Иванович был прав. Все, что еще нетакдавно занимало меня, отступило в сторону, потеряло смысл. Я остался одиннаодин с собой, я остановился с разбега. Задумался – и началось то, что до сих пор происходило лишь в часы бессонницы: всматривание в себя, воспоминания.
" Да, в жизни имеется пристрастие к возвращающемуся ритму, к возобновлению мотива; кто не знает, как старчество вблизи к малолетству? – писал Герцен. – Вглядитесь, и вы увидите, что по обе стороны совершенного разгара жизни, с ее венками из цветов и терний, с ее колыбелями и гробами, нередко повторяются эры, подобные в основных чертах. Чего молодость еще не имела, то уже утрачено, о чем молодость желала без собственных видов, значит яснее, спокойнее и втомжедухе без собственных видов вследствии туч и зарева ".
Так ко мне возвратилось детство, которое судит и приговаривает " без собственных видов ", объективно и взыскательно.

Няня Наталья берет меня с собой в баню, и, оглушенный гулким стуком шаек, плеском шлепающейся воды, наплывающими и тающими облаками два, я действую изобретение: у дам имеется лапти! Последнее младенческое воспоминание оставляет меня: до тех пор мне казалось, что у дам лапти начинаются там, где заканчивается юбка.
…Мы живем на Завеличье, в казенной квартире. Раннее летнее утро. Я слышу отрывистые команды фельдфебеля Лаптева, бойцы маршируют по розовому, криво освещенному солнцем чистому плацу. Мне 4 года. Я лежу в широкой кровати меж папой и мамой и, полупроснувшись, испытываю, как широкая жесткая десница отца тянется к мамы чрез меня. Почему я затеваю биться с данной рукою? Кажется, мама стыдит отца, а он смеется, и мне почему-то делается ужасно, когда я вижу его белоснежные, светящиеся из-под усов, прекрасные зубы.
Мне еще не было 6 лет, когда я сообразил, что такое бессонница. Я запамятовал заснуть, как Саша, мой брат, идя в гимназию, забывал дома завтрак. Я задумался, и минутка, когда я засыпал, прошла. ныне необходимо было ожидать, когда опять придет эта минутка, – последующей ночи.
Это было печальное и странное эмоция – все спали, целый дом, целый град, и лишь я один покоился в темноте с раскрытыми очами. Потом это стало повторяться: задумываясь, я забывал заснуть и уже заблаговременно ожидал и опасался, что в эту ночь опять забуду. Я покоился и задумывался. Беспокойство, о котором я доэтого не имел нималейшего мнения, овладевало мною: все ли дома? Отец ложится не поздно, но мама времяотвремени ворачивалась с концертов после полуночи, я представлял себе, как она идет по Кохановскому бульвару, где в прошедшем году зарезали даму, и мне становилось ужасно. Я дремал в маленькой комнате, переделанной из чулана, и мне было слышно все, что происходило в доме. Помню, как единожды я стал тревожиться: дома ли Преста? – у нас собак постоянно именовали музыкальными именами: Легата, Стакката… Черный ход запирался на тяжкий засов, который я не мог отложить, и довелось залезать во двор чрез кухонное окно. Земля холодила босые лапти, и было ужасно, что на дворе так мрачно, но еще ужаснее, что меня имеютвсешансы увидеть. Я прошел заброшенное пространство вдоль забора, обогнул дом. Сонная толстая Преста вышла из будки и лениво лизнула мне руку.
Все тише становилось в доме. Вот легла мама, Саша в соседней комнате с искривленным полом сунул под подушку " Пещеру Лейхтвейса " и одномоментно уснул. Вот и отец прошуршал прочитанной газетой, погасил свет, захрапел. ныне дремал целый дом, и лишь я покоился и задумывался.
…Лавочник, немец, красноватый, с седой бородой, произносит тоненьким гласом. Мы с матерью заходим к нему, приобретаем масло – восемнадцать копеек фунт. Неужели истину Сашка произнес, что у него серебряная трубочка вместо гортани?
…В магазине Гущина пол посыпан опилками. Арбузы – горками. В ящиках – апельсины. Он – почетный, в белоснежном переднике, говорит не спеша, все время усмехается. А нянька произнесла, что он свою дочь согнал со света. Куда согнал? Она произносит: " сжил " …
…Старик Розенштейн прогуливается в генеральской шинели. Отец произнес – из кантонистов. Отставной генерал, в семье любой год кто-либо заканчивает самоубийством: сначала – студент, а данной весной – епархиалка вера. Я один раз ее видел – румяная, с косой. Выбросилась из окна. Интересно, насколько у Розенштейна деток? Кажется, немало. Все одинаково жаль.
…Мама любое лето подумывает сбросить дачу в Черняковицах, там подешевле, никто не снимает, поэтому что вблизи дом сумасшедших. Почему отец когда-то жаль захохотал, когда поручик Рейсар с серьгой в ухе спросил: " Правда ли, что вы собираетесь сбросить Ноев ковчег? " Отец – смелый, с усами, на груди медали, и все глядят на него, когда, махая палочкой, он идет сходу за командиром полочка спереди собственного оркестра.
Почему " совершают визиты "? Офицер с супругой прибывают, сидят 10 минут и уезжают. Мама сопровождает их. Гордо откинув голову, она хлопает в ладоши: " Эй, люди! " Но в доме нет никаких людей, несчитая денщика и няньки.
Почему " пойдут с ума "? Значит, на нем стоят или сидят, ежели позже с него пойдут?
…Губернатор в треуголке и в белоснежных брюках проехал на парад.
…Город проходил передо мной: вечер, освещенные окна магазинов, вечернее небо по ту сторону реки, где поля. Сергиевская, Плоская, сбегающая к набережной. Крепостной вал, соборный сад. Все знакомое-перезнакомое. Чайный магазин Перлова с драконами, малый магазин " Эврика ". Сейчас все дремлют. Брошены с размаху, не заперты стальные очки. И мэр дремлет, сняв белоснежные брюки и положив на стул треуголку. И в остальных городках все дремлют – мальчишки, и губернаторы, и извозчика – нянькины мужья, и няньки. Во всем мире не дремлю лишь я, подпирая голову рукою и смотря в темноту, из которой кое-что выступает, шевелясь и меняясь. Я похудел, побледнел, закончил вырастать – и было решено поить меня вином Сан-Рафаэль " Друг желудка ", для укрепления здоровья. Приходила мама – абсолютная, в пенсне – и, запахивая халат, давала мне рюмочку причина с печеньем. Я выпивал винцо, съедал печенье, и сначала это было любопытно, поэтому что я не элементарно не дремал, а ожидал, когда придет мать. А позже стало все одинаково.
– О чем ты размышляешь? – спрашивала нянька.
– Не знаю.
– Беда мне с этим ребенком, – произносит мама. – О чем-то все задумывается, задумывается.
Обо мне хлопотали, позже забывали. Нянька была убеждена, что все – от господа. И это было, по-видимому, совсем правильно, поэтому что бог каждую минутку упоминался в дискуссиях. " Боже сохрани! ", " Боже мой! ", " Бог его знает! ", " Ну тебя к всевышнему! " и т. д. Он был богом, не государем, а конкретно богом: ему молились, его умоляли. У католиков и православных был собственный бог, а у евреев – собственный. И они чем-то отличались друг от друга, желая увидеть даже 1-го из них, было, по-видимому, нереально. Он мог, какоказалось, все, ежели его чрезвычайно попросить, то имеется помолиться. Но вот нянька молилась ему любой день и была даже некий старенькой веры, о которой разговаривали, что она сильнее, а все-же ее муж, губернаторский кучер, проворовался, похитил хомуты и сейчас сидел в тюрьме. Сперва она молилась, чтоб его выпустили, но его не выпустили, а позже, когда в нее влюбился артист Салтыков, стала молиться, чтоб не издавали. А его, напротив, выпустили. Он прибывал опьяненный и грозился, и все от него сбежали. Только мать вышла, величественно подняв голову, поблескивая пенсне, и произнесла: " Эх, Павел, Павел ", – и он заплакал и стал биться башкой об пол.
Словом, бог поступил с нянькой пристрастно, и на ее месте я не стал бы молиться ему любой день. Саша вообщем заявлял, что господа нет и что он один раз проверил его, сказав: " Бог – глупец ", – и ничто не приключилось. Но отчего же в таком случае сооружают храмы и церкви, и поставщик Звонков нажил на постройке некий церкви сто тыщ, и наш храм стоит уже двести или триста лет?
Нет, бог имеется. Нянька произносит, что имеется еще и черти и что они – состоятельные и нищие, как люди. Бедные сидят бесшумно, а состоятельные шляются и безобразничают, поэтому что им все одинаково невозможно угодить в рай, таккак они все-же черти.
Подпирая голову рукою, я задумывался и задумывался. Нянька тайно от мамы поила меня маковым настоем. Она чрезвычайно сожалела меня, но была нетерпелива и не могла, вынудить себя сидеть у моей постели, поэтому что артист ожидал ее у темного хода. Это была " трагикомедия ", как разговаривала мать. Нянька руководила нас в Летний сад, артист подсел к ней и влюбился, желая ему было 20 6 лет, а ей – под 40. Труппа, в которой он играл, уехала, а он остался. Старший брат, присяжный поверенный из Петербурга, приезжал к нему убеждать, но он так шибко влюбился, что уже не сумел съехать, а, напротив, поступил в духовную консисторию, оставшись совсем без средств. Каждый пир нянька бежала на темный ход, и они продолжительно говорили шепотом в темноте. Потом она приходила счастливая, потягивая концы платка под подбородком, смущенная, как девочка, и разговаривала: " Опять не дремлет. Ах ты, несчастье мое! " Я видел, что ей охото к Салтыкову, и заявлял: " Иди, няня, ничто, я засну ". Ей было жалко меня, но она все-же уходила. Значит, в мире не дремал уже не я один, а еще артист Салтыков и нянька.
Это было все-же проще – мыслить, что они также не дремлют, желая я радикально не разумел, что они совершают и о чем так продолжительно говорят в темноте у темного хода.
В конце концов, разрываясь меж ощущением, длинна и любовью, нянька притащила артиста ко мне. И он оказался прыщавым небольшим с длинным туповатым, хорошим лицом.
Потом я узнал, что он был не лишь артистом, но и поэтом. Но, естественно, наиболее странное содержалось в том, что он влюбился в мою старую няньку! Он не стал произносить мне, как Саша: " Дурак, ну что ты не спишь? Повернись на бок и спи! " – а неслышно подсел на постель и стал нежно говорить кое-что. Наверное, это была притча про Иванушку и Аленушку, поэтому что я незабываю, как он все повторял: " Копытце, копытце ". И ночь, которая проходила где-то чрезвычайно вблизи от меня – так вблизи, что я слышал вблизи с собой ее шаги и мягкое, ужасное дыхание, – прекращала пугать меня, и сон подкрадывался неприметно, когда я прекращал его ожидать.


Так я возвратился в град моего детства. Я сообразил, что жил в этом городке, не подмечая его, как дышат воздухом, не задумываясь над тем, отчего он прозрачен. ныне он появился передо мной сам по себе, без той сторонней необходимости, которая диктовалась формой рассказа или романа.
Я вспомнил жизнь нашей большущий, беспорядочной театрально-военной семьи, " управлявшейся денщиком и кухаркой ", как произнес на вечере, посвященном памяти моего старшего брата, один из его гимназических товарищей. Я вспомнил, как недавно до первой вселенской борьбы семья стала склоняться к упадку и мы обязаны были переехать из квартиры в доме баронессы Медем на Сергиевской, ключевой улице городка, в иную, наиболее дешевую квартиру на Гоголевской. Одноэтажный древесный дом принадлежал " лично-почетному гражданину Бабаеву ", как было написано на дощечке у ворот. И сам лично-почетный мещанин возник передо мной, как предмет музея восковых фигур, – стареющий, коротенький, с толстенькими, буквально подкрашенными, щечками, с выцветшими глазками, с потрясающе нарядно взбитыми табачно-седыми усами.
Мелочи, казавшиеся издавна забытыми, появились перед моими очами: шпаги отца, которыми мы фехтовали, – при торжественном мундире он обязан был перемещать шпагу; бронзовый Мефистофель; пепельница из крышки черепа, исписанная изречениями; длинная запаянная трубка с розовой жидкостью – эти предметы стояли и лежали на письменном столе старшего брата. На черепе красными чернилами было написано: " memento mori ". Старший брат заявлял, что розовая жидкость – это яд кураре.
Кантата, которую мы разучивали к трехсотлетию дома Романовых, донеслась откуда-то издали, и я увидел Ивана Семеновича, потрясающего надзирателя и учителя пения, усатого, с сильным носом, подпевавшего себе хриплым басом и нежданно щелкавшего палочкой по лбу фальшивившего или задумавшегося солиста:


Понравилось! Поделитесь!
 
Хотите, перезвоним вам за 20 секунд?
Вызвать замерщика